Деревенская свадьба и бабкин самогон

Свадьба была намечена на конец августа — сезон, когда закрома ломятся, а самогон гонят из всего, что бродит. Свидетель я был так себе, скорее по дружбе, потому как жених мой, Саня, попросил «подстраховать», если драка начнется или невесту украдут. Но беда пришла оттуда, откуда не ждали — из старой дубовой бочки, найденной в погребе невестиной бабки.

Поначалу все шло чином: загс, каравай, крики «горько». На столах стояла магазинная водка и бабкина наливочка для дам. Но когда магазинная кончилась, а гулянка только набрала ход, тесть с хитрой ухмылкой выкатил во двор ту самую бочку. «Эт-то, — говорит, — бабка еще при Хрущеве ставила. Для особых случаев». Понюхали — пахнет самогоном, но отдает какой-то аптечной травой. Решили, что зверобой. Ошиблись.

После третьей кружки этого пойла у всех как будто сгорели предохранители. Сначала тамада полез целоваться с тещей, что еще можно было списать на традицию, но когда моя собственная жена — тихая библиотекарша — села на колени к другу жениха и начала расстегивать ему рубашку, я понял — что-то в этом зелье было не так. Хотел встать, а ноги ватные, зато в паху — стальной кол, и голова кружится, будто с вертолета смотришь.

Дальше — провал. Вспышками.

Вот я стою в сарае для сена. Вокруг темнота, пахнет прелью и разгоряченными телами. Свет от керосиновой лампы падает на голую спину невесты. Фата съехала набок, платье задрано, она стоит на четвереньках и ритмично подается назад, насаживаясь на чей-то крепкий, блестящий от смазки член. Я тупо узнаю в этом «ком-то» тамаду, который уже без галстука и пиджака, а только в расстегнутой рубахе, методично вбивает ей между ягодиц. Она стонет в такт, уткнувшись лицом в свадебный букет, рассыпавшийся розами по сену. Я почему-то не могу отвести взгляд от того, как ее подвязка болтается на щиколотке. Потом темнота.

Провал.

Я в доме. Кухня. На огромной печи кто-то лежит, и я слышу характерный влажный шлеп, шлеп, шлеп. Это моя жена. Она лежит поперек печной лежанки, голые груди свесились вниз, как две перезрелые груши, а на ней скачет младший брат жениха, совсем еще пацан, который до этого и пить-то боялся. Он держится за ее бедра, как за руль велосипеда, и смотрит в потолок стеклянными глазами, на лице — маска щенячьего восторга. Я смотрю на жену. Она прикусила губу и тихо подвывает. Я разворачиваюсь и ухожу обратно в темноту, потому что не могу связать эту картину с реальностью. Мозг отказывается.

Провал.

Огород. Я прихожу в себя от холода. Роса на траве. Лежу на спине совершенно голый, член стоит, как шест для фасоли. На мне сидит какая-то тетка в разодранном сарафане. Потом узнаю — это тетя невесты из райцентра. Она тяжело скачет на мне, ее огромный живот с шрамом от кесарева прижимается к моему животу, а я смотрю мимо нее, на звезды, и думаю только о том, чтобы она не промахнулась и не сломала мне член своим весом. Она кончает с утробным ревом, и в этот момент я вижу, как рядом, в грядке с кабачками, Саня-жених дерет в зад свидетельницу со стороны невесты. Свидетельница лежит лицом в земле, а Саня ритмично вколачивает в нее, матерясь сквозь зубы, как будто забивает сваю.

Провал.

Дом. Комната, где лежали подарки. Язык не ворочается. Я сижу в углу на стуле, как наблюдатель из преисподней. Жену мою разложили на двух сдвинутых скамейках. Ее руки и ноги свисают, голова запрокинута, и в открытый рот ей кто-то сливает сперму, которая уже течет по щекам, смешиваясь с тушью. Другой мужик, которого я впервые вижу (видимо, со стороны деревни), деловито, как ветеринар, осматривает ее промежность, раздвигая пальцами набухшие половые губы, и потом, плюнув для смазки, вставляет ей в зад. Она даже не дергается, только хрипит что-то. Я хочу встать и пойти их всех разогнать, но смотрю на свои руки — они не слушаются. А потом я смотрю на свои колени, где головой устроилась невестина подружка и жадно сосет мой член, заглатывая его целиком, до боли вдавливая нос в мой лобок. Я кладу руку ей на затылок и зачем-то глажу по волосам.

Провал.

Рассвет. Я очнулся в кузове старого «уазика», который стоял у ворот. Все тело ломило. Рядом, свернувшись на грязном брезенте, спала невеста. В одной фате. На правой груди у нее — следы зубов. Платье лежало тут же, смятое в комок, все в каких-то бурых пятнах и прилипших соломинках. Я аккуратно перешагнул через нее и, шатаясь, побрел в дом.

В доме стояла тишина. Такая, какая бывает только после побоища. На кухне спали вповалку: тесть и теща, и тесть обнимал жену за плечи, будто защищая. В комнате, на кровати, поперек лежала моя жена. Голая, в одних туфлях. Я подошел поближе. Все ее тело было раскрашено засосами, как карта военных действий. Сперма засохла на животе, на лобке, даже в волосах. Она лежала на спине, широко раскинув ноги, и я видел, что вход во влагалище зияет, и оттуда на простыню натекла лужица. Задний проход тоже был приоткрыт, воспаленный, алый.

Я потряс ее за плечо. Она замычала и попыталась закрыться рукой, но не смогла открыть глаза — ресницы склеились. «Не надо…» — прошептала она. «Вставай», — сказал я хрипло. «Я не могу, там все болит», — заплакала она. Я взял с комода початую бутылку водки (уже нормальной, магазинной) и сделал три больших глотка. Горячая волна пошла по телу, возвращая способность соображать.

Я оглядел комнату. Наследили знатно. На спинке стула висел чей-то галстук. На полу — сломанный венчик от миксера, зачем-то принесенный сюда. Я подошел к жене и без церемоний перевернул ее на живот. Она всхлипнула и сама, на автомате, оттопырила попу, хотя дрожала всем телом. Я посмотрел на этот развороченный узел плоти, на то, как по ляжкам стекает остатки чужого семени, и почувствовал только одно — сухость в горле и необходимость опохмелиться.

Взял с подоконника соленый огурец, захрустел, глядя на этот натюрморт. Потом, стащив с себя пропотевшие штаны, лег рядом, пристроился к ней сбоку и, недолго думая, вошел в ее мокрое, горячее, хоть и разбитое нутро. Она дернулась, но смолчала. Я сделал несколько ленивых движений, кончил ей на ягодицы, вытерся о пододеяльник и уснул.

Разбор полетов был в обед. Саня хмуро сидел на крыльце и курил. Я спросил только: «Ну че?» Он ответил: «Бабка сказала, в бочке была не только брага, но и какой-то отвар для «плодовитости скота». Знала бы, что мы выпьем — не дала бы». Мы помолчали. Потом пошли в дом заносить подарки. Теща уже жарила яичницу, делая вид, что ничего не было. Жена моя сидела, поджав ноги, в темных очках и тихо пила чай.

Вечером мы уезжали. В машине она положила мне голову на плечо и прошептала: «Ты меня еще любишь?» Я посмотрел на дорогу, на закат, на ее обкусанные губы и ответил: «Надо будет у бабки рецепт узнать. На случай серебряной свадьбы».

Она засмеялась, и мы поехали домой. Привыкать.