Медицинская процедура

Меня зовут Вадим. Мне тридцать два, я абдоминальный хирург в областной клинике. До того как попасть сюда, я шесть лет резал аппендициты и грыжи в районной больнице, где зарплата напоминала пособие по профнепригодности. Переезд в областной центр случился во многом благодаря Алисе — она работала медицинским представителем крупной швейцарской фарм-компании и крутилась в этих кругах, как белка в колесе, только с маникюром за триста евро. Мы купили съёмную квартиру и строили планы. Я устроился в хирургию к Петру Аркадьевичу Борзову — завотделением, человеку, чью фамилию произносили с придыханием, ненавистью и страхом.

Алиса была прекрасна той специфической красотой, которая заставляет пациентов перед наркозом шептать «ангел», а заведующих отделениями — потеть в воротничок. В свои двадцать шесть она уже понимала, что секс и деловые переговоры в её профессии иногда танцуют танго в одной постели. Мораль? Мораль — это когда у тебя муж приносит нормальные деньги. А когда он — хирург с окладом сорок тысяч, мораль становится понятием растяжимым.

В сексе мы с Алисой были совместимы идеально. Кроме одной детали. Она не выносила долгих ласк. Её оргазм был похож на вскрытие абсцесса: быстро, резко, с надрывом. Я любил её неспешно, с чувством, с массажем, с попытками нащупать новые эрогенные зоны. Она же требовала темпа, жёсткости, почти грубости. Мне это казалось странным, учитывая её внешнюю холодность. Я списывал на стресс. А зря.

Наш зав, Пётр Аркадьевич, был мужчиной пятидесяти трёх лет, с седым бобриком и пальцами, которые, казалось, могли зашить рану в абсолютной темноте. Хирург от бога. И человек от дьявола. Он унижал интернов, орал на медсестёр и обожал власть в любых её формах. Про него говорили, что он коллекционирует не только антикварные скальпели, но и любовниц из числа медицинских представителей. Циничный, хитрый, властный самец. Я это знал. И Алиса знала.

Всё началось с контракта на закупку гемостатических губок. Алиса билась над этой сделкой полгода. Борзов тормозил подписание, находя тысячу бюрократических отговорок. А потом пригласил её на «индивидуальное совещание» в свой кабинет после работы. Я тогда дежурил в приёмном. Помню, Алиса вышла от него через час, поправила юбку, подошла ко мне и спокойно сказала: «Кажется, наш зав хочет не только губки».

Я напрягся. А она посмотрела на меня взглядом, в котором смешались азарт и тревога, и произнесла: «Вадик, это рычаг. Он подпишет всё, если я дам ему то, что он хочет. Мы сможем закрыть ипотеку за полтора года». Она говорила об этом, как о клиническом случае. Я колебался. Я хирург, я привык к мысли, что иногда ради спасения органа приходится делать больно. Но одно дело — пациент, другое — жена. Я спросил: «Ты точно этого хочешь?» Она ответила: «Я хочу, чтобы мы выбрались из этого дерьма. А для этого иногда нужно испачкаться».

Мы заключили договор. Негласный, но жёсткий: «только деловые встречи, никаких чувств, только в презервативе». Я думал, что выдержу. Я же хирург, как никак.

Первые две недели я сходил с ума. Алиса уходила к нему в кабинет, а я сидел в ординаторской и тупо смотрел на монитор томографа, представляя там совсем другие картинки. Но потом случилось неожиданное. Она стала возвращаться домой... другой. Возбуждённой. Жадной до секса. Она требовала, чтобы я брал её грубо, сзади, ставил на колени. Однажды ночью она прошептала мне на ухо: «Вадик, отшлёпай меня. Сильно. Как провинившуюся». Меня это обожгло. Я вдруг понял: этот старый ублюдок открыл в ней то, о чём я только догадывался. Ей нужна была боль. Подчинение. Жестокая игра.

Я пытался говорить с ней. Она смеялась: «Не будь ханжой, доктор. Я просто изучаю его методы. Это как клиническое исследование». Но я видел — это больше, чем игра. Это прорастало в ней. Она начала носить чулки, которые он ей подарил. Она стала жёстче в разговорах. Она вдруг перестала извиняться за опоздания. Борзов, сволочь, перекраивал мою жену под себя.

Контракт был подписан через месяц. Я получил внеочередное повышение до ведущего хирурга. Ипотека закрылась на треть. Всё шло по плану. Только Алиса всё чаще задерживалась «на совещаниях». Я чувствовал, как меня засасывает в воронку. Я терял её. Я терял себя. Я уже готов был пойти к Борзову и разбить его седой бобрик о хирургический стол.

Но Алиса опередила.

Был четверг. Я вышел из операционной после четырёхчасовой резекции желудка, уставший как собака. В ординаторской меня ждала Алиса. Она сидела на моём стуле, положив ногу на ногу, и просматривала какие-то бумаги. Вид у неё был невероятно деловым и отстранённым.

— Я ухожу от Борзова, — сказала она, не поднимая глаз.

Я сел. Сердце пропустило такт.

— То есть как?

— Как аккуратно удалённый аппендикс. Я его слила, Вадик. Полностью.

Она протянула мне папку. Внутри были копии счетов-фактур, откатов, какие-то письма в департамент здравоохранения и — главное — флешка с аудиозаписями. Оказалось, все эти полтора месяца моя жена не просто спала с Борзовым. Она коллекционировала его компромат. Каждое свидание она записывала на диктофон. Каждая его хвастливая фраза о том, как он «кинул поставщиков» или «списал дорогой препарат», ложилась в копилку. Она стала его доверенным лицом в постели, чтобы стать его прокурором в жизни.

— И знаешь что? — она улыбнулась ледяной улыбкой. — Вчера он кончил и заплакал. Сказал, что влюбился в меня как мальчишка. Просил бросить тебя. Умолял. Стоял на коленях. Жалкое зрелище. Он — ничто. Пустота. Хороший хирург, но пустой, гнилой человек.

Я смотрел на неё, открыв рот. Она подошла, села ко мне на колени и прошептала на ухо тем самым голосом, от которого у меня по спине бежали мурашки:

— Я уволила его, Вадик. Компромат ушёл главврачу. Борзова попросят уйти тихо, без скандала, но он уйдёт. Ты — единственный хирург в отделении с научными публикациями. Ты станешь завотделением, я знаю. Я сделала это для нас. Для тебя. Потому что люблю только тебя. А он... он был просто инструментом, который я использовала.

Я обнял её. Внутри меня боролись брезгливость, восхищение, страх и возбуждение. Мы приехали домой. В ту ночь мы занимались сексом как безумные. Я делал с ней всё, чему она научилась у него, — жёстко, грубо, властно. И она кричала, как никогда раньше.

Прошло три года. Я заведую отделением. Алиса ушла из фарм-бизнеса и открыла частную косметологическую клинику. Мы богаты. Мы циничны. Мы больше не играем в нежные игры. Наш секс — это постоянная битва за власть, смена ролей «врач-пациент», «палач-жертва», и это дико заводит нас обоих.

Петра Аркадьевича Борзова я встретил однажды на конференции. Он работал теперь рядовым хирургом в частной клинике, обрюзг, облысел, выглядел жалко. Я прошёл мимо, даже не кивнув. А вечером Алиса, надевая чулки, улыбнулась: «Я слышала, ты видел наш старый инструмент. Надеюсь, он не заржавел».

Мы рассмеялись.