Остался с начальницей наедине

Здание офиса опустело ещё час назад. Я задержался, добивая последние правки в отчёте, когда услышал за спиной знакомый цокот каблуков. Вероника Павловна. Она никогда не уходила раньше подчинённых, если работа не была закончена. Сегодня мы сдавали квартальный проект, и напряжение последней недели всё ещё витало в воздухе.

— Андрей Викторович, вы свободны? Зайдите ко мне на минуту, — её голос звучал как всегда ровно и требовательно.

Я выключил монитор и направился в кабинет начальницы. Она уже сидела во главе длинного стола для совещаний, но не в своём привычном кресле руководителя, а расслабленно откинувшись на спинку, будто сбросив с плеч груз ответственности. Перед ней стояли две чашки с чаем и открытая коробка дорогих конфет.

— Присядьте. Вы отлично поработали, — она кивнула на место рядом с собой. — Без вас мы бы не уложились в дедлайн.

Я сел, всё ещё не понимая, к чему такая приватность. Обычно она предпочитала дистанцию, и любая похвала выдавалась сухо, как строчка из приказа. Сегодня всё было иначе. Вероника Павловна выглядела не просто начальницей, а усталой, но очень красивой женщиной. Она сняла очки, и её большие серые глаза, лишённые строгой оправы, вдруг стали невероятно тёплыми и глубокими. Светлые волосы, обычно собранные в идеальный пучок, теперь свободными волнами спадали на плечи. Строгая белая блузка была расстёгнута на одну пуговицу больше допустимого, открывая вид на изящную шею и ключицы. Облегающая юбка-карандаш чуть задралась, когда она закинула ногу на ногу, и я машинально отметил, насколько изящны её икры.

Я поблагодарил за похвалу, но она лишь отмахнулась.

— Бросьте этот официоз. Рабочий день окончен. И, признаться, я ужасно вымоталась за эту неделю, — она взяла чашку и сделала маленький глоток, глядя на меня поверх ободка. В этом взгляде читалось что-то совсем не деловое.

Мы немного поговорили о проекте, о том, что давление со стороны руководства свыше часто не даёт ей дышать. Она впервые говорила со мной так откровенно, и я чувствовал, как между нами тает привычная субординация. Вдруг она, прервавшись на полуслове, встала и подошла к окну. Город внизу переливался огнями.

— Знаете, Андрей, у моего мужа очередная командировка, — произнесла она, не оборачиваясь. Её голос стал тише, с нотками то ли грусти, то ли освобождения. — Дети у моей мамы до выходных. И сегодня я возвращаюсь в абсолютно пустую квартиру. Это угнетает.

Она повернулась и оперлась бедром о подоконник, скрестив руки на груди. Её поза была полна одновременно усталости и скрытого вызова. Я не знал, что сказать. Ситуация была нерабочей, опасной и оттого волнующей.

Вероника Павловна, видимо, расценила моё молчание по-своему. Она подошла ближе и остановилась прямо передо мной. Запах её духов — смесь пудры и чего-то пряного, — окутал меня.

— Вы так напряжены, Андрей, — она мягко положила ладони мне на плечи и стала массировать их большими пальцами, надавливая именно там, где за день скопилась тяжесть. — Расслабьтесь. Вы заслужили небольшой отдых.

Её прикосновения жгли даже через ткань рубашки. Я откинулся на спинку стула, повинуясь её рукам, чувствуя, как меня накрывает волна спокойствия и одновременно нарастающего возбуждения. Она массировала мои плечи, шею, и я непроизвольно закрыл глаза. Её пальцы были сильными и в то же время невероятно нежными. В какой-то момент я поймал её ладонь и, поднеся к губам, поцеловал в центр. Это произошло инстинктивно, и я тут же замер, ожидая реакции.

Вероника Павловна замерла, но руку не отдёрнула. Она удивлённо и долго смотрела на меня, а затем её губы тронула лёгкая, понимающая улыбка. Она не сказала ни слова. Вместо этого она медленно опустилась передо мной на колени, прямо на жёсткий ковролин офиса, и положила ладони на мои бёдра. Её взгляд, направленный на меня снизу вверх, был полон решимости и затаённой нежности.

Я замер, не в силах вымолвить ни звука. Её пальцы ловко справились с ремнём и пуговицей на моих брюках. Всё происходило как в тумане. Она потянула ткань вниз, и я инстинктивно приподнялся, помогая ей. Моё естество, уже успевшее налиться кровью от её близости, оказалось прямо перед её лицом. Она ничуть не смутилась. В её глазах промелькнул лишь голодный блеск, какой бывает у человека, наконец-то получившего то, что он давно желал.

— Вот так, тихо, — прошептала она, скорее себе, чем мне.

Она взялась пальцами за основание, и её горячее дыхание обожгло кожу. Вероника Павловна не торопилась. Сначала она, словно изучая, провела по всей длине своим чудесным носиком, слегка касаясь кожи. Затем кончиком языка, едва дотрагиваясь, обвела вокруг головки по кругу. Ощущение было настолько острым, что у меня перехватило дыхание. Она повторяла это движение раз за разом, то касаясь уздечки, то чуть надавливая на самую дырочку, собирая выступившую капельку влаги. Я смотрел на неё сверху вниз — на эту всегда идеальную, властную женщину, которая сейчас с такой страстью ласкала меня ртом.

Убедившись, что я полностью в её власти, она обхватила головку губами и начала мягко посасывать, одновременно работая языком. Её рука плавно двигалась по стволу, то сжимая, то отпуская. Вторая рука легла мне на мошонку, нежно перекатывая яички в ладони, отчего волны невыносимого кайфа прокатывались по всему телу. Я тихо застонал, окончательно теряя голову. Она умела дарить наслаждение, делая это с грацией и опытом зрелой, знающей себе цену женщины.

Внезапно она отстранилась, и её взгляд, устремлённый на меня, стал серьёзным и прямым.

— Теперь я хочу по-другому, — сказала она без тени смущения. Она встала, и я услышал, как она шепчет едва слышно: — Только не в меня. Я не могу так рисковать.

Я всё понял. Слов не требовалось. Я тоже встал и, взяв её за талию, развернул спиной к себе и нагнул над столом для совещаний, тем самым, где ещё утром мы обсуждали квартальные отчёты. Она упёрлась ладонями в полированную поверхность. Я задрал её узкую юбку, открывая вид на чёрные кружевные трусики и идеальные, тугие ягодицы. Тонкая полоска кружев ничего не скрывала.

Я приспустил её бельё, и моему взору открылась манящая, нежная дырочка её попки. Я прильнул к ней ртом. Мой язык проник внутрь, заставив Веронику Павловну шумно выдохнуть и прогнуться в спине ещё сильнее. Она была влажной и невероятно тугой. Убедившись, что она готова, я приставил головку и начал входить — медленно, миллиметр за миллиметром, чувствуя, как её анус туго обхватывает меня. Узость была невероятной, граничащей с болью, но именно это ощущение, смешанное с её тихими, сдавленными стонами, сводило с ума.

— Да... так... — выдохнула она, когда я вошёл до конца и замер, давая ей привыкнуть.

Затем я начал двигаться, сначала медленно и глубоко, затем всё быстрее, входя в этот тесный, жаркий плен. Я взял её за бёдра, притягивая к себе навстречу каждому толчку. Она подавалась назад, насаживаясь на меня попкой, как на кол. Её стоны становились громче, пальцы скребли по столу. Я гладил её спину, бёдра, чувствуя, как напряжение в паху нарастает, превращаясь в огненный шар.

Когда я уже был на грани, она вдруг громко, почти вскрикнув, сказала:

— Кончай... на спину...

Я вышел из её попы, и она, быстро поняв мой порыв, прогнулась ещё ниже, подставляя поясницу. Несколькими резкими движениями руки я довёл себя до пика и излился длинными, горячими струями прямо на её нежную кожу. Это было настолько мощно, что я видел, как по её телу пробежала дрожь.

Несколько секунд мы стояли неподвижно, восстанавливая дыхание. Затем она выпрямилась, оправила юбку, и, взяв со стола несколько бумажных салфеток, аккуратно и деловито вытерлась. Её движения снова стали собранными, но в глазах, когда она повернулась ко мне, плясали счастливые искорки.

Она подошла вплотную, поправила мой галстук и нежно, почти по-дружески, поцеловала меня в щёку.

— Вот теперь я чувствую себя действительно отдохнувшей, — тихо сказала она. — Не провожайте меня, Андрей Викторович. И... увидимся завтра на утренней планёрке.

Она взяла свою сумочку, накинула пиджак и, не оборачиваясь, вышла из кабинета, оставив меня в растерянности и полном опустошении. Тишина в опустевшем офисе. Я взглянул на стол, где всё произошло, и, улыбнувшись своим мыслям, понял, что офисная рутина с этого дня для меня перестала существовать.