Муж прислал меня к соседу

Когда Денис позвонил мне с работы и попросил зайти к соседу, я даже не заподозрила ничего дурного. Ну мало ли, может, счётчик воды переписать, или ключи от подвала передать — у них с Аркадием Петровичем вечно какие-то дела по дому. Но что-то в голосе мужа было не то. Он как будто через силу выдавливал каждое слово, а в конце добавил:

— И это... оденься нормально. Ну там, юбку, блузку. Не в халате чтоб.

Я тогда не придала значения. Подумаешь, сосед старый, ему, может, приятно, когда женщина выглядит по-человечески. У нас в подъезде бабки вечно в чём попало ходят, а я всё-таки ещё ничего выгляжу, хоть и тридцать пять уже.

Аркадий Петрович жил на площадке напротив, через тамбур. Квартира у него была такая же, как наша, только ремонт он сделал года три назад — натяжные потолки, плитка в коридоре, душевая кабина вместо ванны. Мы с Денисом тогда ещё удивлялись, откуда у простого кладовщика деньги на всё это. Но потом как-то забылось, мало ли, накопил, наследство получил, да и какая нам разница.

Он открыл дверь почти сразу, будто ждал у порога. Высокий, грузный, с животиком, который он даже не пытался втянуть, в клетчатой рубашке навыпуск и домашних тапочках. Лысина у него была зачёсана сбоку, и от этого голова казалась скошенной на один бок. Я всегда при встрече с ним чувствовала какое-то смутное неудобство, но списывала это на свою мнительность.

— Проходи, Мариночка, — сказал он, отступая в сторону и как-то странно улыбаясь. — Денис звонил, предупредил.

В квартире пахло борщом и ещё чем-то кислым, вроде капусты. На кухне работал телевизор, бормотал что-то про курс доллара. Я прошла в комнату, села на диван, сложила руки на коленях и стала ждать, что он скажет. Аркадий Петрович налил себе чаю, долго размешивал сахар, потом сел напротив в кресло и посмотрел на меня так, что у меня внутри всё сжалось.

— Марина, — начал он, и голос у него был какой-то слишком спокойный, обстоятельный, как будто он собирался обсуждать ремонт или счета за квартиру. — Ты знаешь, что Денис мне должен?

Я кивнула. Знала. Муж полгода назад взял у соседа двести тысяч на закрытие какой-то долговой ямы, которую сам же и создал. Я тогда злилась, кричала, что лучше бы в банк пошёл, но Денис сказал, что банки сейчас звери, а Аркадий Петрович свой, по-человечески войдёт в положение. И действительно, вошёл. Дал без процентов, без расписок, на слово.

— Так вот, — продолжил сосед, отхлёбывая чай. — Я не давлю. Ты не подумай. Я всё понимаю, у вас ремонт, у Дениса на работе сокращение, да и вообще. Но деньги, Марина, они счёт любят. Я же не требую всё сразу. Я предлагаю вариант.

Он поставил чашку на стол и посмотрел на меня в упор. Я почувствовала, как под блузкой становится жарко, хотя в комнате было прохладно.

— Какой вариант? — спросила я, и голос у меня сел.

— А ты не догадываешься?

Я догадалась. Ещё до того, как он это сказал. Может, по тому, как он смотрел, может, по тому, как Денис сегодня говорил со мной по телефону — виновато и одновременно настойчиво, как будто уже всё решил за нас двоих. И когда Аркадий Петрович произнёс это вслух — спокойно, деловито, без всякой там романтики, — я почувствовала, как пол уходит из-под ног.

— Один раз, Марина. И долг я прощаю. Денис в курсе, я с ним уже обсудил. Он не против.

«Он не против». Я сидела на диване этого чужого мужика, в своей лучшей блузке, которую надевала на годовщину свадьбы, и в голове у меня билась одна мысль: мой муж знал. Мой муж согласился. Мой муж прислал меня сюда, как посылку.

— Мне надо подумать, — выдавила я и встала.

Аркадий Петрович не двинулся с места. Только улыбнулся шире, и в этой улыбке было столько уверенности, что мне стало тошно.

— Думай, Мариночка. До пятницы время есть. Если что — ты знаешь, где я живу.

Я выскочила в тамбур, прислонилась спиной к холодной стене и простояла так, наверное, минуту. А потом достала телефон и набрала Дениса.

— Ты что, серьёзно? — прошептала я в трубку, хотя кричать хотелось на весь подъезд.

Он долго молчал. Я слышала, как он дышит, как где-то на его работе гудит техника.

— Марин, — сказал он наконец, и голос у него был такой жалкий, что мне захотелось его ударить. — Ну а что делать? Ты сама знаешь, что делать. Я не могу ему сейчас отдать. У нас же ремонт, у тебя мать болеет, я же не для себя брал.

— То есть ты меня... — я не договорила.

— Это же не измена, — быстро сказал он. — Это... это по необходимости. Один раз. Я потом всё забуду. Мы всё забудем. Заживём как раньше.

Как раньше. Я стояла в тёмном тамбуре, смотрела на свою дверь и думала: а было ли это «раньше»? Или мне только казалось, что у нас нормальная семья, нормальный муж, нормальная жизнь?

Я не ответила ему тогда. Просто сбросила звонок, вошла в квартиру и села на кухне, глядя в одну точку. Вечером Денис пришёл с работы, попытался обнять меня, что-то говорил, оправдывался, даже заплакал. Я слушала и не слышала. А в голове крутилось одно: до пятницы. До пятницы есть время.

И чем ближе была эта пятница, тем яснее я понимала, что никуда не денусь. Не потому что он меня заставит. А потому что я сама себя заставлю. Ради Дениса. Ради того, чтобы не думать потом, что из-за меня он остался в долгах. Ради того, чтобы сохранить то, что, может, уже и нечего было сохранять.

В четверг вечером я достала из шкафа то самое бельё, которое надевала раза три в жизни. Посмотрела на себя в зеркало — чужую, незнакомую женщину в кружевах — и тихо сказала вслух:

— Ну что ж. Один раз. Потерплю.

И пошла спать, зная, что завтра в это же время буду стоять на пороге соседской квартиры.

Пятница наступила как-то сразу, будто кто-то перелистнул несколько страниц разом. Утром я проводила Дениса на работу, поцеловала его в щёку — он вздрогнул, будто я его ударила, — и осталась одна в квартире. День тянулся медленно и в то же время куда-то спешил, как это всегда бывает, когда ждёшь чего-то страшного. Я перемыла посуду, хотя она была чистой. Полила цветы, хотя они и без меня бы выжили. Ближе к шести налила себе вина, выпила залпом, поморщилась и налила ещё.

К семи я стояла перед зеркалом в коридоре. На мне была та самая блузка, тёмная юбка до колена, капрон, туфли на небольшом каблуке. Волосы я собрала в хвост, потом распустила, потом снова собрала. В конце концов оставила как есть — распущенными. Денис вчера вечером сказал, что так лучше. Я тогда ничего не ответила, просто отвернулась к стене.

Дверь напротив открылась раньше, чем я успела постучать. Аркадий Петрович стоял на пороге в том же клетчатом, только теперь рубашка была расстёгнута на две верхние пуговицы, и из-под неё виднелась белая майка. Он молча отступил в сторону, пропуская меня.

В квартире пахло иначе, чем в прошлый раз. Никакого борща, никакой капусты. Пахло мужским одеколоном и ещё чем-то тёплым, вроде выпечки. На столе в комнате стояла бутылка вина и два бокала, но я сразу поняла, что ужинать мы не будем. Это был просто антураж, чтобы всё выглядело поприличнее.

— Раздевайся, Мариночка, — сказал он, усаживаясь в кресло. — Не будем тянуть.

Я растерялась. Думала, будет какой-то разговор, прелюдия, что ли. А он просто сидел и смотрел, как я расстёгиваю пуговицы на блузке. Пальцы не слушались, я несколько раз промахнулась, и это злило меня больше всего — не он, а собственная неуклюжесть. Когда блузка упала на стул, я осталась в бюстгальтере и юбке, и Аркадий Петрович кивнул:

— Продолжай.

Молния на юбке заела. Я дёрнула, ткань треснула где-то внизу, и я чуть не выругалась. Но стянула её, аккуратно сложила и положила сверху на блузку. Осталась в белье, которое выбирала вчера, как будто это могло что-то изменить. Аркадий Петрович наконец поднялся, подошёл, обошёл меня кругом. Я стояла, глядя в стену, на которой висел ковёр с оленями, и считала про себя: раз, два, три, четыре. Мне казалось, что если я буду считать, то это не со мной.

Он остановился сзади, и я почувствовала, как его ладонь легла мне на лопатку, потом сползла ниже, к застёжке бюстгальтера. Он не расстегнул её сразу, просто положил руку и держал так несколько секунд. Ладонь была горячая и сухая. Потом он расстегнул застёжку одним движением, уверенно, как будто делал это много раз, и я придержала чашечки руками, чтобы они не упали.

— Руки убери, — сказал он спокойно.

Я убрала. Бюстгальтер упал на пол, и я осталась стоять, прикрывая грудь руками, хотя понимала, что это глупо. Он обошёл меня и остановился напротив, глядя на меня сверху вниз. Вблизи он был ещё крупнее, чем казался. От него пахло табаком и тем самым одеколоном, слишком сладким, приторным.

— Ты красивая, Марина, — сказал он без всякой интонации, как констатируют факт. — Денис дурак.

Я промолчала. Что тут скажешь? Он был прав, и от этого хотелось завыть.

Он взял меня за запястье и потянул к кровати. Кровать была широкая, застеленная серым бельём, с двумя подушками, одна из которых лежала криво. Аркадий Петрович сел на край, снял тапочки, потом стянул через голову рубашку и майку. Я увидела его живот — большой, рыхлый, с тёмными волосами вокруг пупка и дорожкой, уходящей вниз, за ремень. Он расстегнул ремень, и я отвернулась. Услышала, как джинсы упали на пол. Потом он сказал:

— Ложись.

Я легла. На спину, как на приёме у врача, глядя в потолок, где был тот самый натяжной глянец, который они делали три года назад. Помню, мы с Денисом тогда шутили, что у Аркадия Петровича потолок, как в ресторане.

Он лёг рядом, и матрас прогнулся под его весом. Я почувствовала его руку у себя на бедре, потом выше, на животе, потом на груди. Он не спешил, но и не тянул. Просто исследовал, как будто проверял, всё ли на месте. Я лежала неподвижно, с закрытыми глазами, и повторяла про себя: это не я, это не я, это не я. Как мантру.

Когда он забрался рукой в трусы, я вздрогнула. Он это заметил, хмыкнул.

— Расслабься. Не в первый раз, поди.

Я хотела сказать, что в первый, что так — никогда, что это вообще не про меня. Но промолчала. Потому что это ничего бы не изменило, а может, сделало бы только хуже. Он бы стал смеяться, или, чего доброго, пожалел. А жалость от него была бы хуже всего.

Он раздвинул мне ноги коленом и навалился сверху. Тяжёлый. Я почувствовала, как его живот давит на мой, как волосы щекочут кожу, как его дыхание касается моего лица — с привкусом чая и чего-то сладкого. И в этот момент я поняла, что самое страшное ещё впереди, и что я совершенно не готова. Но было поздно. Всё уже началось.

Он вошёл без предупреждения, и я закусила губу, чтобы не вскрикнуть. Было больно. Не так, как в первый раз с Денисом, когда всё было медленно и неловко, а по-другому — тупо, тяжело, как будто в меня вставили что-то чужое и неживое. Аркадий Петрович замер на секунду, давая мне привыкнуть, но только на секунду. Потом начал двигаться. Ритмично, размеренно, как механизм. Кровать скрипела. Телевизор на кухне всё ещё бормотал что-то про погоду. Я смотрела в потолок и думала о том, что завтра надо будет забрать платье из химчистки, и что маме нужно купить лекарства, и что Денис, наверное, сейчас сидит дома и ждёт.

Он кончил минут через семь. Я почувствовала, как он замер, как его тело напряглось, как он выдохнул — громко, с присвистом. Потом он скатился с меня, лёг на спину и уставился в тот же потолок, что и я. Минуту мы молчали. Я чувствовала, как из меня вытекает что-то тёплое и липкое, и не решалась пошевелиться.

— Ну вот и всё, — сказал он наконец, будто закрыл сделку. — Как договаривались.

Я села. На кровати подо мной осталось влажное пятно. Я посмотрела на него — на его живот, на волосы, на лысину, на которой блестел пот, — и вдруг почувствовала такую пустоту, что стало трудно дышать.

— Можно мне в душ? — спросила я тихо.

Он махнул рукой в сторону коридора:

— Там полотенце, синее. Только недолго.

Я встала, собрала с пола бельё, юбку, блузку — всё в охапку — и пошла в ванную. Там я включила воду, села на край душевой кабины и заплакала. Тихо, чтобы он не слышал. Пять минут, не больше. Потом вымылась, вытерлась синим полотенцем — жёстким, пахнущим стиральным порошком, — и оделась.

Когда я вышла, Аркадий Петрович уже был в халате. Сидел на кухне и пил чай. На столе лежал конверт.

— Держи, — сказал он, не оборачиваясь. — Тут расписка, что Денис мне ничего не должен. И ещё немного сверху. На лекарства твоей маме.

Я взяла конверт. Руки дрожали. Внутри были бумаги и деньги — больше, чем я ожидала. Я положила его в сумку, не считая.

— Спасибо, — сказала я, и сама не поняла, за что: за то, что он меня отпускает, или за то, что не стал делать вид, будто это что-то значило.

Он не ответил. Только кивнул, глядя в телевизор, который теперь показывал новости спорта.

В тамбуре было холодно и темно. Я прислонилась к своей двери, закрыла глаза и постояла так, пока не услышала, как щёлкнул замок напротив. Аркадий Петрович вышел, посмотрел на меня и сказал:

— Захочешь ещё — заходи. Денис знает.

И захлопнул дверь.

Я открыла свою, вошла в квартиру. Денис сидел на кухне, перед ним стояла початая бутылка водки и пустая рюмка. Он поднял на меня глаза, и в них было столько всего — вина, страх, надежда, — что я не выдержала и отвернулась.

— Ну что? — спросил он хрипло.

Я положила конверт на стол. Он схватил его, разорвал, посмотрел на бумаги, на деньги. Потом встал, шагнул ко мне, попытался обнять.

— Мариночка...

Я отстранилась.

— Я в душ, — сказала я ровно. — Ложись спать.

И ушла в ванную, снова включила воду и снова села на край кабины. На этот раз я не плакала. Просто смотрела в стену и думала о том, что завтра всё будет как раньше. Как мы и хотели. Как обещал Денис.

Только я почему-то совсем не была в этом уверена.