Холодец

В августе, когда город плавится от духоты, а асфальт становится мягким, как воск, во мне просыпается особого рода беспокойство. Я не люблю жару. От нее у меня мутнеет рассудок и появляется склонность к поступкам, за которые потом бывает совестно. Хотя совесть у меня — штука ленивая, просыпается редко, да и то лишь затем, чтобы почесать бок и перевернуться на другой.

Дело было как раз в такую безветренную неделю. Я валялся в одних трусах на продавленном диване, смотрел в потолок и думал о том, что моя жизнь — это бесконечный фокус с исчезновением. Из нее пропало все: деньги, женщины, смысл, даже тараканы на кухне и те куда-то перевелись, оставив меня в полном одиночестве. Вентилятор гонял по комнате горячий воздух, и я походил на кусок мяса в духовке, медленно доходящий до кондиции.

Именно тогда в дверь позвонил Паша Мутный.

Паша был моим соседом по площадке. Мы с ним виделись от силы раза три за последние полгода — сталкивались у почтовых ящиков, обмениваясь кивками и междометиями. Он был человеком незаметной, скользящей наружности: жиденькие усики, водянистые глаза, всегда при галстуке, который он носил даже дома. Про него я знал только то, что он откуда-то с Урала, работает в какой-то конторе по выдаче микрозаймов и что у него есть жена, которую никто из соседей никогда толком не видел. Говорили, будто она болеет чем-то редким, несовместимым с дневным светом. Другие болтали, что она просто уродина и стесняется выходить. Третьи утверждали, что никакой жены вовсе нет, а Паша возит с собой куклу в человеческий рост, которую кормит с ложечки и стрижет ей волосы. Я в эти сплетни не верил. Кукла не кукла — мне-то какое дело.

— Сосед, — сказал Паша Мутный, когда я открыл дверь, — я к тебе с приглашением.

Голос у него был тихий, как у человека, который долго жил в пустом здании и отвык пользоваться связками. Я почесал грудь, облепленную потом, и уставился на него.

— Сегодня у нас небольшой ужин. Мы с женой. И будет еще пара гостей. Приходи обязательно. Часам к девяти. Я приготовлю холодец.

Слово «холодец» меня и подкупило. Я люблю холодец какой-то почти болезненной любовью. В детстве бабка кормила меня им по воскресеньям, и с тех пор этот студень ассоциируется у меня с единственным уцелевшим осколком чего-то теплого. Кроме того, я был голоден. Денег не было уже вторую неделю, и я перебивался гречкой без масла. А здесь — холодец. Да еще и с хреном, как пообещал Паша.

— Приду, — сказал я. — Водку брать?

— Не надо, — ответил Паша и улыбнулся. Улыбка у него была странная, чуть скошенная на левую сторону, словно кто-то нарисовал ее карандашом и смазал ластиком. — У нас все есть.

После его ухода я занялся собой. Бриться было лень, но я почистил зубы, побрызгал подмышки одеколоном и надел свежую рубашку. Свежая — это громко сказано. Просто она меньше пахла. Я чувствовал странное возбуждение: предвкушение чужого жилья, чужих запахов, чужой еды. В таких вещах всегда таится обещание чего-то необычного. Так оно и вышло.

Ровно в девять я нажал на кнопку звонка их двери. Мне открыла женщина. Я сразу понял, что это не кукла и не уродина. Скорее наоборот: передо мной стояла бледная, высокая, угловатая фигура с огромными черными глазами и длинной шеей. На ней было темно-синее платье до колен, а волосы были убраны под косынку с вышитыми васильками. Она походила на гувернантку из старинного романа — строгую, нервную и, по всей видимости, хронически недоедающую.

— Я Лида, — сказала она. — Проходите. Паша рассказывал.

Голос у Лиды был под стать глазам — глубокий и влажный. Я вошел. В прихожей пахло вареным мясом, воском и еще чем-то химическим, похожим на средство для чистки серебра. Квартира была обставлена с претензией на уют: горка с хрусталем, плюшевый ковер с оленями, мебельная стенка полированного дерева. Но уют этот был каким-то показным, словно декорация к фильму о счастливой советской семье, которую вот-вот сожрут инопланетяне.

В зале уже сидели двое гостей. Первый — толстый мужик лет пятидесяти, с багровым лицом и маслянистыми глазками. Представился он Викентьичем, бывшим военным, а ныне предпринимателем из сферы ритуальных услуг. Второй — худосочный паренек с внешностью студента-ботаника, в очках и с нервным тиком. Звали его Гриша, и он был, как выяснилось, младшим партнером Паши по кредитному бизнесу. Оба держали в руках рюмки с чем-то прозрачным, но, как мне показалось, еще не пили.

Паша появился из кухни с огромным блюдом холодца. Это был не просто холодец. Это была целая архитектурная композиция: языки, уши, куски свинины застыли в золотистом бульоне, как доисторические твари в янтаре. Венчало конструкцию вареное яйцо, разрезанное пополам, и веточка петрушки.

— Прошу, — сказал Паша и поставил блюдо на стол. — Кушайте, гости дорогие.

Лида, сидевшая во главе стола, смотрела на меня, не мигая. Я чувствовал себя неуютно, но голод пересилил. Мы выпили по первой. Водка оказалась ледяной, что было кстати, и я сразу поплыл в то приятное тепло, которое заменяет мне душевный покой. Закусывали молча. Только Викентьич чавкал и приговаривал: «Студень хорош, студень знатный». Гриша молча ковырял вилкой, не поднимая глаз. Мне вдруг почудилось, что в комнате появился какой-то новый запах — острый, мускусный, похожий на запах зверя. Я списал это на духоту и выпил еще.

Разговор не клеился, но после третьей рюмки Викентьича прорвало. Он принялся рассказывать о своем бизнесе — о том, как выгодно продавать места на кладбище, о новых технологиях бальзамирования, о казусах, случающихся с покойниками. В какой-то момент его рассказы свернули в странное русло.

— Человек, он и после смерти много чего может, — басил Викентьич, обсасывая свиной хрящик. — Это только кажется, что душа отлетела. А плоть-то помнит. Плоть — она благодарная. Ты ей тепло — она тебе ответ. У меня случай был: привезли бабу, крановщица, сорвалась с высоты. Так у нее трупное окоченение прошло, когда я ей...

— Будет, — прервала его Лида. В ее голосе прозвучала сталь. Викентьич поперхнулся, пробормотал извинения и уткнулся в тарелку.

Паша, сидевший напротив, смотрел на меня с той же скошенной улыбкой. Атмосфера накалялась. Гриша вдруг поднялся и сказал, что ему нужно покурить на балкон, хотя курить, как я заметил, он и не начинал. Мы остались втроем: я, Паша и Лида.

— Вы знаете, зачем мы вас позвали? — спросила Лида. Ее длинные пальцы с побелевшими костяшками лежали на скатерти.

Я пожал плечами. Водка гудела в голове, и мир казался чуть сдвинутым, словно кто-то толкнул декорацию плечом.

— Мы наблюдали за вами, — продолжила Лида. — Вы подходите.

— Для чего подхожу? — спросил я.

И тут Паша расстегнул галстук. Галстук сполз на скатерть, как дохлая змея. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки и вытащил на свет цепочку, на которой висел маленький ключик. Ключик этот он вставил в дверцу шкафа, которую я поначалу принял за декоративную панель. Дверца отворилась, и оттуда пахнуло тем самым запахом — мускусным, животным, теплым. Паша запустил руку в темноту и вытащил за волосы нечто, что я не сразу опознал.

Это была девушка. Абсолютно голая, бледная, с кожей цвета топленого молока. Волосы у нее были спутаны, но виднелись остатки укладки. На шее — ошейник из мягкой кожи. Она стояла на четвереньках и часто-часто дышала, высунув язык. Глаза ее были зажмурены. Паша погладил ее по голове, и она заскулила — тихо, жалобно, по-щенячьи.

— Это наша Азиза, — сказала Лида будничным тоном. — Мы взяли ее год назад. Она из Узбекистана. Правда, Азиза?

Девушка не ответила, только прижалась щекой к ноге Паши. Он запустил пальцы в ее волосы и начал перебирать, словно чесал собаку за ухом.

Викентьич, вернувшийся в комнату, ухмыльнулся и сказал:

— Хорошая сучка. Только характер своенравный. Мы ее приучаем к людям. Социализация, так сказать.

Я сидел, оцепенев. В голове крутилась одна мысль: «Это все водка. Я выпил лишнего, и у меня галлюцинации». Но Лида подошла ко мне и положила свою костлявую ладонь мне на плечо. Ладонь была горячей, как утюг. Она наклонилась и прошептала мне в ухо:

— Хотите поиграть?

Я не помню, что ответил. Кажется, я мотнул головой. Но Лида уже тянула меня за руку, и Паша, оставив Азизу на попечение Викентьича, подошел сзади и подтолкнул меня к серванту. Там, в глубине, оказалась дверь в смежную комнату, о существовании которой я не подозревал.

Комната была обита войлоком, как студия звукозаписи. Посередине стоял матрас, застеленный клеенкой. В углу — столик с инструментами: зажимы, кляпы, стеклянные флаконы. И еще один человек. Это был тот самый Гриша-ботаник, который, как выяснилось, вовсе не уходил курить. Он стоял в одних трусах, и его тощее тело блестело от пота. В руках он держал фотоаппарат.

— Я же говорил, что он подходит, — сказал Паша, обращаясь к жене. — У него глаз горит.

— У него страх горит, — поправила Лида. — Это еще лучше.

Азиза ползла за нами следом. Викентьич поддавал ей ногой под зад, отчего девушка взвизгивала и ускорялась. Меня усадили на стул и сунули в руку стакан. Я выпил, не глядя. Сознание сузилось до точки. Я помню, как Лида укладывала Азизу на матрас и что-то шептала ей на ухо — то ли успокаивала, то ли угрожала. Помню, как Викентьич спустил штаны, и его огромный живот навис над худенькой девичьей спиной. Помню вспышку фотоаппарата — Гриша снимал, закусив губу до крови.

А потом Лида подошла ко мне. Она села мне на колени и взяла мое лицо в свои руки.

— Ты не бойся, — сказала она почти ласково. — Мы не изверги. Мы — эстеты. Мы коллекционируем моменты. Азиза — наша лучшая модель. Она послушная. Но иногда нам нужен свежий зритель. Это придает действию... объем.

Я смотрел через ее плечо. Азиза лежала на матрасе, и по ее спине стекала струйка пота. Викентьич кончил и отошел в сторону, вытирая багровый лоб платком. К матрасу подошел Паша. Он расстегнул ширинку, но вместо того, чтобы насиловать девушку, он вдруг опустился перед ней на колени и начал вылизывать ей пальцы ног. Азиза издала тот самый щенячий скулеж.

— У каждого свои причуды, — прокомментировала Лида. — А у вас?

Она расстегнула мой ремень. Я не сопротивлялся. Я чувствовал себя пустым, выпотрошенным, как курица на разделочной доске. Ее пальцы обхватили мой член, и я удивился, что он стоит. Мне казалось, от ужаса все должно было скукожиться, но тело жило своей жизнью. Лида работала рукой профессионально, ритмично, глядя мне прямо в глаза. Вспышки фотоаппарата слепили меня. Азиза на матрасе уже извивалась под Пашей, который вошел в нее сзади и делал это механически, словно выполнял упражнение.

— Кончай, — приказала Лида. — Кончай на меня.

И я кончил. Стыд накрыл меня сразу же — горячей, удушающей волной. Я зажмурился, а когда открыл глаза, все уже закончилось. Викентьич застегивал штаны. Гриша прятал камеру в кофр. Азиза лежала на боку, свернувшись калачиком, и тихо поскуливала.

Меня проводили в прихожую. Паша протянул мне сверток.

— Угощайтесь. Холодец. Дома покушаете.

Я взял сверток автоматически. Лида стояла в дверях и улыбалась — впервые за весь вечер. Улыбка у нее была красивая.

— Заходите еще, — сказала она. — У нас по пятницам всегда кто-нибудь есть.

***

С тех пор прошло два года. Я сменил квартиру, переехал в другой район. Но по пятницам я просыпаюсь в три часа ночи с ощущением чужого взгляда. Мне кажется, что за мной следят. Иногда я нахожу в почтовом ящике конверты без обратного адреса. Внутри — фотографии. На них я сижу на стуле, и лицо мое искажено гримасой, которую я не могу расшифровать. То ли боль, то ли наслаждение, то ли тоска.

Но хуже всего запах. Иногда мне кажется, что моя новая квартира пахнет холодцом. Я выкидываю всю еду из холодильника, мою плиту, проветриваю комнаты, но запах возвращается. И тогда я вспоминаю Азизу, ее собачий скулеж и ее глаза, которые она так и не открыла. И я думаю: а может, она и не человек вовсе? Может, она действительно сука, и с ней можно так?

И от этих мыслей мне хочется выпить водки. Но водки у меня нет — я бросил пить. Я вообще много чего бросил. Кроме одного — по пятницам я хожу мимо своего старого дома и смотрю на окна той квартиры. Там всегда горит свет. И иногда на шторе мелькает силуэт — женский, высокий, угловатый. И тогда я разворачиваюсь и бегу прочь, чтобы не успеть заметить, как она машет мне рукой.